Старый Семен

Старый Мазай разболтался в сарае
В нашем болотистом низменном крае...

СС - это интернетовский ник шахматного ветерана. Этот ник появился на гостевой ChessPro. В общем решил зафиксировать так сказать для истории. А потом откликнулся и сам автор, кое что поправил и вот что получилось

А это фото 1972 года. На заднем плане можно найти и Старого Семена

Отдыхал я как-то в пансионате. И пошли мы с мужиками пить портвейн. Дело было зимой, пили на свежем воздухе. Стакан был один на всех, как тогда водилось. И вот очередь дошла до одного инженера. Лет ему было под сорок. Пил он свой стакан не спеша, запрокинув голову и смотря в небо. Оно было ясное, безоблачное. В вышине летел самолет. Допив стакан и закусив конфеткой, инженер сказал:

-И все-таки не понимаю я, как эта штука летает!

Статья Л.Харитона "Заэкранные мысли" вызвала, сколько я могу судить, большой и, на мой взгляд, заслуженный интерес. Оживлённое обсуждение шло и на гостевой ChessPro, и на гостевой KasparovChess. Тема статьи, как мне кажется, - личность Д.И.Бронштейна. Лев Харитон даёт читателю свое видение этого, пожалуй, самого неординарного в истории советских шахмат человека. Во многом автор убеждает, но по одному пункту хочется возразить.

Речь идёт о статье Д.Бронштейна "Сплавка в Цюрихе", напечатанной в свое время в "64" (2001, №10) и позже включенной в книгу Д.Бронштейна и С.Воронкова "Давид против Голиафа" (РИПОЛ КЛАССИК, 2002) и о знаменитой книге Д.И.Бронштейна "Международный турнир гроссмейстеров".

Напомню, что турнир претендентов 1953-го года был марафонский - 15 гроссмейстеров играли в два круга 30 туров. В каждом туре один из участников был свободен. После 23-го тура лидирующая группа выглядела так: Смыслов и Решевский по 13,5, Бронштейн и Керес по 13, Котов -11,5, Найдорф - 11. Ясно было, что победителем турнира может быть лишь кто-то из первой четвёрки. Лучшие шансы были у Смыслова, потому что Решевскому, Бронштейну и Кересу предстояло играть по шесть партий, а ему - 7.

Здесь процитирую Харитона: "возникает вопрос: почему Бронштейн взялся писать книгу о турнире, в котором все было сначала, по его словам, и до конца сфабриковано?" То есть, грубо говоря, Л.Харитон считает, что если бы всё так и было, как это описывает Бронштейн , то не стал бы Давид Ионович писать свой знаменитый "Цюрих". Зачем? Турнир-то расписной! Его же просто не было! А если Д.И. книгу всё же написал, то, значит, в своей статье Бронштейн лукавит.

Мне же кажется, из статьи Бронштейна это никак не следует. События, исказившие нормальный ход турнира начались - по Бронштейну - только после 23-го тура, к концу турнира. Руководство советской делегации (Постников, Бондаревский и некий Мошинцев в штатском) стало обрабатывать советских участников - Геллера, Бронштейна и Кереса, требуя от них определенных результатов в конкретных партиях - в пользу Смыслова. Дело понятное - задачей "смотрящих" было, чтобы турнир выиграл советский шахматист, и ни в коем случае не иностранец. К концу турнира выяснилось, что иностранец может быть только один - Решевский, а из наших лучшие шансы были у Смыслова, да и к счастью, он по "анкетным" соображениям был предпочтительнее и Кереса, и Бронштейна. Был бы Смыслов, скажем, в плохой форме, имей он меньше очков - от него потребовали бы примерно того же. Собственно, Бронштейн говорит о трёх партиях: Керес - Смыслов, Геллер - Бронштейн и Бронштейн - Смыслов.

Опять цитирую Льва: "можно найти комментарии Д.И. к партиям, которые теперь преподносятся как расписанные: прежде всего, партия между Кересом и Смысловым из второго круга. С каким восхищением он превозносит атакующую фантазию Кереса, его умение в решающих партиях играть ва-банк и блестящую интуицию Смыслова!"

Согласно Бронштейну, партия Керес-Смыслов не была расписной. Керес не сплавлял Смыслову. Он играл на выигрыш, но, поскольку его непосредственно перед партией несколько часов обрабатывали "смотрящие", требуя сыграть вничью, был сильно возбуждён, не смог справиться с нервами и проиграл.

Геллер - Бронштейн. Бронштейн утверждает, что Геллеру "смотрящие" велели выигрывать, а Бронштейну они же сказали, что Геллеру велено проиграть. Бронштейн же, по его словам, хотел сделать ничью, пока Геллер ему что-нибудь не подставил, но сам зевнул пешку и проиграл. Кстати, сам Бронштейн пишет, что после партии он выпил стакан армянского коньяка. Это о словах Харитона - "известно, что Бронштейн никогда не брал в рот спиртного". Отвлекаясь от темы, замечу, что один из моих знакомых имел честь неоднократно выпивать с Давидом Ионовичем.

Бронштейн - Смыслов. Опять же, согласно Бронштейну, "смотрящие" буквально заставили его перед партией зайти к Смыслову в номер и договориться о ничьей.

В чём я с Харитоном совершенно согласен - доказать всё это невозможно, разве что Смыслов в своём ответе Бронштейну в "64" (2001, №12) подтвердил факт договорной ничьи.

Но ещё более невозможно для меня представить себе, что в этой острейшей турнирной ситуации, когда победа Решевского в турнире представлялась вполне вероятной, "смотрящие" сидели бы, сложив руки и ничего не предпринимали.

Вспомним, например, мемуары Ботвинника. Он пишет о том, как после двух кругов матч-турнира 1948 г., когда он уверенно лидировал, его вызвали в ЦК и Жданов в присутствии Ворошилова, Суслова и других предложил для верности, чтобы в оставшихся партиях советские участники ему проигрывали. Хотя доказательств у Ботвинника тоже нет никаких, но пишет же...

Таким образом, на мой взгляд, эта история (рассказанная Бронштейном в статье "Сплавка в Цюрихе") настолько правдоподобна, что её в том или ином виде не могло не быть. Хотя, разумеется, доказать это не могу.

И хотя действия "смотрящих" его, безусловно, испортили, турнир был!

Люди постарше помнят такие слова - вычислительный центр(сокращённо ВЦ). До появления

персоналок они были во всех уважающих себя учреждениях. Одна - две большие машины, которые обслуживал коллектив инженеров, операторов, программистов.

Андрей Семёнович работал в нашем ВЦ механиком - чинил разные табуляторы, телетайпы и прочее. Человек он был немолодой, фронтовик. Когда-то его, как тогда говорили, "продвигали" по партийной линии и довольно успешно, но - однажды он, будучи навеселе, оросил клумбу в парке Горького, пришла из милиции "телега", и с партийной карьерой было покончено.

Хотя был он коренной москвич и жил на Садовом кольце, по внешности, манере одеваться и

вести себя его часто принимали за деревенского деда. Любимым его развлечением было, вернувшись в Москву из отпуска, брать такси на площади трёх вокзалов, недалеко от которой он и жил. Андрей Семёнович называл адрес, таксист - всегда ("дед, небось, приехал в Москву из своей деревни к родственникам") - вместо того, чтобы быстренько довести его до дома, поворачивал в другую сторону, и проехав почти всё Садовое, останавливался у его дома. На счётчике было около трёх рублей. Андрей Семенович произносил отработанную за годы до автоматизма фразу: "Очень Вам благодарен за прекрасную экскурсию по столице нашей Родины, а путь от вокзала до моего дома стоит 56 копеек!", вручал заранее заготовленную мелочь и торжественно уходил, оглядываясь и наблюдая ошарашенное лицо таксиста (Тут надо кое-что пояснить. По тогдашним правилам водитель такси обязан был доставить клиента по указанному адресу кратчайшим путём).

Однажды рассказал он мне, как на войне "брали языка". Совсем не так, как мы все это видели в кино и читали в книжках - связанные руки и ноги, кляп во рту, и разведчики, надрываясь и изнемогая, тащат фрица на себе по снегу и грязи, время от времени проверяя - жив ли, не задохнулся. Андрей Семёнович утверждал, что всё было не так - проще и человечней. Руки языку действительно связывали. На этом сходство с кино заканчивалось. Немца привязывали верёвкой за причинное место и на этом поводке вели через линию фронта.

Очень любил он слушать и, особенно, рассказывать анекдоты. Обычно это происходило так. Я шёл в машинный зал через курилку. Он меня останавливал: Семен, расскажи анекдот какой-нибудь! Я судорожно что-то вспоминал - муж уехал в командировку, жена привела любовника, тут муж возвращается... ну и т.д. - и шёл работать. Когда же, минут через сорок, я выходил покурить, то часто наблюдал такую волшебную сцену.

- Боря, Боря, пойди сюда! Анекдот знаешь новый?

- Да ты послушай! У одной, стало быть, жены муж возьми, да уедь в командировку. Недели на две... А может, и на три. Да!.. Сигаретка-то есть у тебя? Ишь ты, с фильтром! Крепкая! Ну вот.

Жена день терпит, два. Три. Четыре! А на пятый - возьми и приведи мужчину одного. Знакомого.

- Всё, дед, пошёл я, времени нет! Потом доскажешь!

И слушатель уходил. Андрей Семёнович дожидался следующего. И всё повторялось.

Так и работал он на ВЦ. Потом умер. И было это всё очень давно.Но иногда, вспоминая о нём, шепчу про себя довлатовские строчки.

Шахматный клуб «Буревестник»
На моей памяти он находился по трём адресам – сначала в полуподвале на проезде Серова (ныне Лубянский проезд), потом, когда это помещение отобрал горком КПСС, очень недолго на стадиончике «Буревестник» (на месте этого стадиона, если не путаю, сейчас находится бассейн «Олимпийский»), и, наконец, в Третьяковском проезде, где клуб встретил времена перестройки и гласности – времена, которые и привели его к исчезновению. Попал я туда мальчиком с пионерским галстуком. Первый мой «буревестниковский» турнир – третьего разряда - был в начале шестидесятых. Остальные участники были уже взрослые дяди. Ко мне они относились хорошо и учили курить.

Директором клуба тогда работал мастер Р.З. Альтшулер. Он был известным игроком по переписке, несколько позже стал чемпионом СССР. Как и все переписочники, любил показывать свои позиции коллегам. Помню, как он мучил какой-то позицией молодого В. Либерзона.

Работала в клубе (по-моему, её должность называлась «инструктор») и Тамара Павловна Страндстрем, неизменно вежливая и приветливая. Её фамилию можно найти в турнирных таблицах нескольких чемпионатов СССР. Если мне память не изменяет, и Саша Большаков тогда уже работал в клубе. Вот, собственно, и весь штат, не считая гардеробщицы. Были и внештатные работники – судьи, в основном.

Потом директорами клуба были последовательно: Ваганов (его я помню смутно), милейший Евгений Александрович Журавлёв и, в последние годы, А.Радовский – этого замечательного человека помнят многие не только по «Буревестнику», но и по первому в Москве частному клубу «Каисса».

Много лет по вторникам в клубе проводил занятия А.М.Константинопольский.

Разумеется, это было бы для нас всех и для меня в частности большой удачей, если бы… Если бы я тогда понимал весь масштаб этого замечательного человека и великого знатока шахмат. К огромному стыду своему вспоминаю, что ни разу специально не приходил в клуб во вторник. Только если у меня была турнирная партия, или просто забредал – повидаться с друзьями, блиц погонять, а то и выпить. А люди, которые по-настоящему хотели стать шахматистами, такие, например, как будущий гроссмейстер Миша Цейтлин не пропускали ни одного его занятия. Часто бывал и замечательный мастер Володя Муратов, к сожалению, рано ушедший из жизни.

Александр Маркович был человеком высочайшей культуры, был неизменно вежлив, отвечая на самые, как я теперь понимаю, глупые вопросы. Никогда он не позволял себе «поставить на место», показать дистанцию и т.п. Только однажды он не выдержал – когда кто-то из нас пренебрежительно отозвался о «женской игре», А.М. сказал: - А вот я не уверен, что вы в матче с, например, Гаприндашвили, наберёте 2 из 10.

Ещё помню, что как-то, провожая его после занятий до метро, заговорил о книге Бронштейна «Международный турнир гроссмейстеров». И он сказал мне, что он в т.н. "внутренней рецензии" зарубил первую редакцию книги. Я был так ошарашен, что даже не спросил о причинах, о чём сейчас жалею.

Полуподвал на проезде Серова был довольно просторный, он состоял из кабинетика директора, раздевалки, нескольких игровых комнат и вечно неисправного туалета. Кроме турниров (от мастерских до третьего разряда) в клубе бывали и лекции с сеансами. До сих пор помню лекцию молодого Л.Полугаевского (1964-й год!) о только что прошедшем межзональном турнире в Амстердаме – Полугаевский был на этом турнире помощником В.В.Смыслова. Помню и сеанс Е.И.Быковой – сажали с ней играть людей не выше второго разряда. Те, кого не пустили, помогали сеансёру.

Поскольку «Буревестник» был студенческим спортобществом, то каждую осень появлялось много новых шахматистов-студентов. В частности, практически все студенты

шахматной специализации ГЦОЛИФК а играли в клубных турнирах. Например, известный ныне тренер из Набережных Челнов В.Гончаров, украинцы В.Богданов, П.Марусенко, эстонцы Тыну Труус и Аксель Рей. Помню ребят из Грузии, Азербайджана.

Интересно, что в этой интернациональной шахматной среде почти не ощущались нацистские настроения, уже тогда имевшие в обществе немалое хождение. Все жили дружно. Помню только один случай. Некий кмс, занявший кандидатское (не выходящее) место в четвертьфинале первенства Москвы, написал заявление в федерацию – его не пускают в полуфинал, потому что он русский…

Через «Буревестник» на моей памяти прошли многие сотни, а то и тысячи людей.

Многие из них в дальнейшем получили известность в шахматном мире – не говоря о многочисленных мастерах, назову только гроссмейстеров. Лемачко, Архипов, Красенков, Смагин, Мих.Цейтлин, Яновский.

Постоянно играл в клубе Витя Чёрный – сейчас Виктор Аркадьевич, насколько я могу судить по прессе, ведущий детский тренер Москвы. Нередко заходил в клуб молодой журналист из «Московского комсомольца» Юра Васильев. Вспоминаю, что в начале семидесятых я сыграл турнирную партию с Л.Харитоном. Да и обозреватель ChessPro Макс Ноткин был постоянным участником буревестниковских турниров.

Некоторые получили известность в других областях, например адвокат Макаров.

Помню его ещё студентом МГУ, а потом офицером МВД. Когда-то я играл в одном турнире с Г.Смоляном – будущим соавтором Бронштейна («В прекрасном и яростном мире»), ныне доктором наук, академиком и пр.

Саша Большаков (он был немолод, но все его звали Сашей, да и отчества его никто не знал) был техническим работником – выдавал часы, бланки, расставлял шахматы и т.д. Платили ему мало, кажется 80 рублей. В молодости, я слышал, он учился в Институте Восточных языков, но потом то ли заболел, то ли что-то ещё – и из института он ушёл. Был у него 1-й разряд и иногда он играл в клубных турнирах. Чем он занимался до «Буревестника» - бог весть. Была ли у него семья – тоже никто не знал.

Дни его проходили однообразно – с утра он выходил из дому, выпивал во дворе с мужиками портвейна, или, как он ласково говорил «красненького», играл с ними по мелочи в секу, очко, иногда в преферанс. Карты он любил, был у него свой жаргон, какие-то словечки запомнились – «расшворивать мастину», «душистые козырлики». К шести вечера он приезжал на работу. Хотя начальства – Тамару Павловну, Журавлёва он боялся, но выпивал в рабочее время при первой возможности. Если попадался, смиренно выслушивал нотации и угрозы уволить. Был он совершенно беззлобным человеком и относились к нему хорошо.

Потом у него случился удар. Саша долго, несколько месяцев, болел, потом вышел на работу. Я подошел, спросил о здоровье. «Да всё ничего, вчера у врача был, он говорит – неплохо. Да только я самое главное у него забыл спросить. Красненькое мне уже можно?»

Ходил в клуб «Буревестник» странный и смешной человек. Звали его Евгений Аркадьевич, фамилия его … Ну пусть будет Лифановский. Было ему лет сорок пять. Небольшого роста, плохо одетый, с рыжей бородой. Всегда носил с собой туго набитый портфель. Играл он в турнирах третьего разряда. Шах всегда объявлял громогласно, так, что все пугались от неожиданности. Был он сексуальный маньяк, и любил рассказывать о своих подвигах. Рассказы были однообразны:
-Рассказать тебе забавный случай?
-Расскажи, Евгений Аркадьевич!
-Иду я мимо Курского вокзала. Вижу – стоит красавица (женщины у него все были красавицы). Я говорю: - Красавица, поехали ко мне! А она: - А водка у тебя есть?
- Водки нет, но есть портвейн «Три семерки»!
-Поехали!
Ну приехали, она мне спинку помыла, я ей спинку помыл. Потом кинул ей три палки. Забавный случай?
-Забавный.
-Ещё рассказать?
-Ну расскажи.
-Иду я мимо Казанского вокзала. Вижу – стоит красавица. Я говорю: - Красавица, поехали ко мне! А она: - А водка у тебя есть? - Водки нет, но есть «Лидия!
Ну и так далее. Рассказывать он мог бесконечно. Менялось место встречи с красавицей – это мог быть Ярославский или Ленинградский, или ещё какой-то вокзал. Менялся предлагаемый напиток. Финал был всегда один и тот же. «Потом кинул ей три палки. Забавный случай?»
Разнообразие в его жизнь и рассказы вносил регулярно проводившийся Московский кинофестиваль. Дело в том, что в те годы – сообщаю молодым – видеомагнитофонов ещё не было, фильмы смотрели в кинотеатрах. А в покупаемых государством иностранных картинах эротические сцены просто-напросто вырезали. На фестивале же эти фильмы шли без купюр, и Лифановский всеми правдами и неправдами попадал на просмотры. И в результате:
-Рассказать тебе забавный случай?
-Ну, расскажи, Евгений Аркадьевич!
-Смотрел я настоящий эротический фильм. И то показывали, и это…Да!… Потом свет зажёгся, а рядом со мной красавица сидит. И говорит: - Смотреть такие фильмы – только расстраиваться! А я говорю: - Красавица, а зачем расстраиваться, можно поехать ко мне, и будет не хуже, чем в фильме! А она спрашивает : - А водка у тебя есть? … Далее рассказ терял оригинальность.
Потом Лифановский куда-то пропал. И встретил я его случайно лет через десять, на улице.
-Куда идёшь, Евгений Аркадьевич?
-К одной красавице! Рассказать тебе забавный случай?
-Ну расскажи.
-Иду я мимо Павелецкого вокзала, - начал он. Далее все шло по каноническому тексту, за исключением финала. Теперь он звучал так:
«Кинул ей палочки три».

Было это сто лет назад. Я менял место работы – из одного НИИ переходил в другой. Разговариваю я со своим будущим начальником, и тут подходит к нему немолодой такой человек в сильно поношенном зелёном костюме. Лицо задубевшее.

Волосы седые, зачёсанные назад. Вид помятый. Немного нетрезв. И говорит начальнику:

- Мне надо съездить в библиотеку иностранных язЫков!

Потом мы с Борисом Петровичем проработали в одной лаборатории лет десять, до его ухода на пенсию. Был он дворянского происхождения, отец его до революции окончил Варшавский университет. Жили они в Таганроге. Учиться Борис Петрович поехал в Москву, кончил Бауманское, работал инженером, женился. Перед самой войной у него родился ребёнок. В армию его не взяли, а работал он на военном заводе, где-то на Севере. Жили они в чудовищных условиях, ребёнок простудился и умер. С женой Борис Петрович расстался. После войны он снова оказался в Москве, работал в НИИ, а жил в общежитии, которое размещалось за забором – прямо на территории НИИ – дело в том, что при институте был опытный завод, а рабочие были, в основном, не москвичи, для них эту общагу и организовали. И там, за проходной, он прожил долго, до начала шестидесятых. Потом в НИИ приехал, уж не помню, по какому поводу, Хрущёв, и какой-то сварщик сумел к нему прорваться и подать челобитную. После чего общежитие ликвидировали. Борис Петрович получил комнату в коммуналке. Но время, проведенное в общежитии не прошло даром. В итоге в нём причудливо сочетались дворянское воспитание, интеллигентность, алкоголизм и заводская общага. Помню, как-то мы с ним курили, разговаривали, вдруг он посмотрел на часы, и говорит:

Чуть ли не каждый месяц на него приходила бумага из вытрезвителя. Но с работы его не выгоняли. Дело в том, что он, помимо прочей работы, переводил с немецкого технические книги. А начальник наш потом эти переводы издавал, как собственные. Но на «треугольнике» его каждый раз разбирали. Поскольку дело это – осуждать Бориса Петровича - было привычное, то и относились к нему формально. Как-то заседание затянулось, было уже поздно. Парторг говорит:

-Ладно, Борис Петрович, дайте слово, что больше пить не будете, и закончим!

-Деточка ,- ответил ему подсудимый ,- а чем я заменю?

Политические взгляды у него были антисоветские. Помню, как-то он сказал:

-Б.., читал я вчера вашего Ленина, этот, как его, «Материализм и эмпириокритицизм».

Ну это, б…, вообще! Шесть определений материи - и все шесть ни к х… не годятся!

Любил он рассказывать такую историю. На заводе, где он служил, работали немцы-военнопленные. «Сижу я как-то в заводоуправлении. Вдруг – стук в дверь. Ну, наш стучать не будет – значит немец. Я говорю: Херайн! Входит немец, и начинает начальнику объяснять, что вот, дескать, их послали рыть яму – 14 человек немцев, а там нужно-то всего трое! Начальник говорит – ну и что? Так невыгодно же это! - говорит немец, - ваша фирма этого не выдержит! Тут начальник взорвался: Наша фирма всё выдержит! Иди отсюда на х…!»

И ещё одна его история. Во время войны на завод поступили, по ленд-лизу, четыре прецизионных станка. Станки были ценные, дорогие. Решили сформировать бригаду – 12 лучших станочников, непьющих, некурящих, по три человека на станок, установить им 8-часовой рабочий день, вместо 12-часового, военного – и, тем самым, использовать станки по максимуму. Так и сделали. Всё шло хорошо. А потом один станок поломался. Ничего особенного, обычная вещь. Его и починили-то всего через пару дней. Но время было военное. НКВД не дремало. Начальника цеха вызвали на допрос.

-Как вы объясните тот факт, что в военное время на оборонном предприятии ценнейшее оборудование доверено сектантам?

-Все ваши 12 станочников – члены секты адвентистов седьмого дня! Как вы их отбирали?

-Да я … Ну чтоб не пил, не курил и хорошо работал…

Любил Борис Петрович комментировать статьи в советских газетах. Обнажив логические противоречия в аргументации автора, он заключал: - Значит, что? Получается х….я!

С утра Борис Петрович, в неизменном зелёном костюме и серой рубашке приходил на работу, доставал старую перьевую ручку и аккуратным почерком писал – переводил, делал какие-то обзоры и пр. В обед поднимался и уходил. Дальше было по-разному – мог вернуться и работать до конца рабочего дня, а мог часа через два появиться пьяным в дым. Назавтра всё повторялось.

Как-то на моей памяти он бросил пить. И не пил долго. Приоделся. Скопил немного денег. И стал задумываться – то ли вставить зубы, то ли купить «Спидолу», чтобы слушать вражьи голоса (цена и того, и другого в то время была примерно одинакова). Советовался с людьми. Советовали ему разно. Борис Петрович никак не мог принять решение. Потом вопрос отпал сам собой – он снова запил.

Так он и жил. Потом ушёл на пенсию. Года через два заболел и умер. Перед смертью он сказал: «Жизнь я прожил хорошую. Я доволен».

Дело было при Горбачёве. Сигареты из продажи уже исчезли, а талонов на них ещё не ввели. Когда в табачные киоски завозили товар, тут же выстраивались километровые очереди.

И вот стою я в такой очереди. Передо мной двое подвыпивших мужиков. А перед ними ещё человек четыреста. И подходит к нам девушка. И говорит этим мужикам:

- Рубль пачка – отвечает прелестное создание (А «Ява» тогда стоила 30 копеек).

И тут мужик, ни слова не говоря, разворачивается, и бьёт её по морде.

Казалось бы, банальный случай, ничего особенного. И только несколько лет спустя, вспоминая, понял я, что наблюдал, чему был свидетелем! Ведь на моих глазах в муках рождался нынешний российский капитализм.

Поймал меня комсорг и говорит: Слушай, у нас есть подшефный ЖЭК. И там есть одна старушка, она шахматный кружок ведёт. А ты у нас шахматист, перворазрядник. В общем, поезжай туда, дашь детям сеанс одновременной игры. Я говорю: Если там кружок, то может там и перворазрядники есть. Как же я им сеанс буду давать. Да нет, он отвечает, она и сама-то в шахматы играть не умеет. А тем более дети.

Короче говоря, поехал. Прихожу, действительно, очень симпатичная старушка, видно, что детей очень любит. Дети, кстати, уже собрались, сидят – нарядные, в белых рубашках и с октябрятскими значками. За ними мамы маячат.

- Да что вы, гроссмейстеров все по фамилиям знают! (да, действительно, в то время так и было). Уж если вам так хочется, скажите, что я кандидат в мастера.

И выходит она в круг и громким голосом объявляет:

-Дети, к нам приехал международный мастер такой-то – и называет мою фамилию.

В общем, когда всё закончилось, и я уходил, обогнал я плачущего малыша с мамой. Мама его утешала – не кому-нибудь проиграл, а международному мастеру!

В начале семидесятых годов в Испании проходил женский межзональный турнир. Когда всё закончилось, советские участницы возвращались домой через Париж. Там, уж не знаю как, им удалось задержаться на пару дней – экскурсии, покупки и прочее.

«И вот», рассказывала мне одна из них, «удалось удрать от всех остальных. И я решила поехать на Пляс Пигаль, посмотреть что это такое. Проститутки, клиенты, сутенеры! Так интересно! И ко мне даже один пристал!» – гордо закончила она свой рассказ.

Мне было пятнадцать лет, и я играл в турнире первого разряда. Дело было в полуподвале

на проезде Серова. Лето, окно открыто, мой столик – под окном. Противник был старше меня лет на 10 – высокий красивый Александр (или, как звали его друзья, Сандро) Светлов, сын знаменитого Михаила Светлова.

Я в те годы относился к шахматам со всей серьёзностью, даже готовился к партии.

В дебюте я пожертвовал пешку за инициативу, получил перевес, затем долго рассчитывал и провёл решающую, и как мне тогда казалось, очень красивую жертву фигуры.

А Сандро в это время куда-то отошёл от доски. Наконец, он появляется, садится за доску, посмотрел на позицию минуту- другую, потом отвлёкся – в окне показались женские ножки. «Девушка, прыгайте сюда!».

Потом он сделал ещё несколько ходов, и сдался. И в хорошем настроении ушёл.

Я ехал домой, но обычной радости от победы не испытывал. И вообще, не фигуры хотелось жертвовать. Хотелось чего-то другого.

P.S. Недавно, разгребая старые бумаги, нашёл бланк этой партии.

Чтобы подтвердить правдивость своих баек, привожу ходы (Светлов чёрными).

8.ed cd 9.Rc3 C:f3 10.C:f3 K:c4 11.d5 (только незадолго до партии мне посчастливилось – я купил «Курс дебютов» Панова издания 1957 года. В то время вся шахматная литература было огромным дефицитом, её ловили по букинистическим магазинам. Так вот, получив источник, я смог подготовиться – выигрыш пешки Панов считал плохим из-за 11.d5. На этом моя дебютная подготовка закончилась) 11…R6e5 12.de K:f3+ 13.Ф:f3 fe 14. Ф:b7 Ke5

15.Cf4 Rd7 16.Kb5 Лb8 17.Kc7+ Крf7 18. Ф:a7 Л:b2 19.Фd4 Фf6 20. Фa4 Фd8 21.K:e6 (вот она, «жертва» коня) Кр:e6 22. Фc4+ Крf5 23.g4+ Крg6 24. Фe4+ Крf7 25. Фd5+ Крe8

Дело было так. В шахматный клуб «Буревестник» зашёл какой-то немец из ФРГ. И попросил директора, Евгения Александровича Журавлёва, дать ему партнёра – поиграть блиц. И я попался Журавлёву на глаза.

После того, как играть мы закончили, немец сделал мне очень ценный по тем временам подарок – немецкую шариковую ручку. И спросил меня на чистом немецком языке – по каким дням работает ваш клуб?

А надо сказать, что немецкий я учил. И в школе, и в институте. Но сказать не мог ни бельмеса. Я ли в этом виноват, система ли преподавания – не суть важно.

Итак, он меня спросил, и вопрос я понял. Но вот дать ответ… В голове моей замелькали слова – доннерстаг, динстаг, зоннертаг, фрайтаг… Короче, я вспомнил все семь слов. Но вот какое из них какой день обозначает – от волнения из головы выветрилось начисто.

- Ничего! - подумал я, вот он мне скажет, какой сегодня день недели, и я вспомню всю цепочку. Я напрягся, и произнес: Хойте у нас чего?

На этом мой разговорный немецкий и закончился. Больше я даже и не пробовал.

Подарок – шариковая ручка – был тогда действительно очень ценным. Я его потом через одного приятеля поменял у известного шахматного журналиста и переводчика В.Мурахвери на английскую, кажется (а может, шотландскую), «Записную книжку шахматиста». Где я увидел секретную по тем временам (1971-й год) информацию – рейтинг-лист. Дело в том, что на первом месте шёл с огромным отрывом Фишер. А нам тогда это знать было не положено.

В старые времена один молодой мастер блестяще сыграл в чемпионате СССР и вышел в межзональный турнир.
Восторженно отозвался о его игре в своей статье знаменитый Пётр Арсеньевич Романовский. Вот некоторые отрывки:
«У X. можно сказать, еще нет достаточно выраженного cтиля игры. Он не столько стремится в борьбе к чему-то определенному, сколько настойчиво и трудолюбиво ищет в беспрерывно меняющейся на доске обстановке выгодных для себя возможностей»
«Он всегда учитывает особенности положения, творчески подходит к оценке позиции»
«X. очень опасен как в атаке, которую ведет инициативно и смело, так и в защите, где с редким упорством использует каждую возможность для получения контригры. Он любит острые позиции, не прочь рискнуть, но вообще ему нравятся обоюдоострые положения, в которых можно конкретно рассчитывать варианты. Техническая сторона борьбы X. интересует меньше, равно как и стадия концов, где он чаще всего допускает неточности. Характерной для его игры чертой можно считать смелость принимаемых решений»
«Успехи X. — заслуженная награда за его смелость и решительность»
«И все эти его крупнейшие достижения являются результатом не столько стратегической глубины и логически целеустремленного, последовательно проводимого плана, сколько остроумнейшей фантазии, большого психологического оптимизма, отличного расчета, охвата доски остро видящим глазом»
И о ком это?
О Тале? О Штейне? О Спасском? Корчном?
Нет. Это – Тигран Вартанович Петросян, чемпионат СССР 1952-го года.
Эту статью я вспомнил вот почему. Когда появляется новый крупный талант, о нём, о его стиле высказываются самые разные мнения. Потом – через годы, десятилетия – в литературе устанавливается некий шаблон. Ласкер – психолог. Смыслов – гармонист.Корчной – защитник. И т.д.
Даже Каспаров в своём капитальном труде повторяет некоторые, зачастую, на мой взгляд, далёкие от истины штампы.
Рискну высказать свое дилетантское мнение.
Например, Ласкер был, разумеется, и психологом. Но, прежде всего, он просто-напросто значительно лучше своих современников играл в шахматы – в миттельшпиле и эндшпиле он настолько превосходил абсолютное большинство своих соперников, что мог позволить себе роскошь безобразно играть в дебюте, причём в самых ответственных партиях (см., например его матч с Таррашем).
Говоря о позднем Капабланке, ни один автор не додумался до того простого факта, что великий кубинец страдал от гипертонии. Которую тогда и лечить-то как следует не умели. И что волнение во время игры неизбежно приводило к резкому повышению давления, плохому самочувствию и, как следствие, к ошибкам. И что, видимо, именно вследствие болезни Капабланка зачастую уходил от большой борьбы, старался играть проще и спокойнее.
Ботвинник, на мой взгляд, был прекрасным счётчиком. Да, он иногда упускал комбинационные возможности. Но считал он далеко и точно. И этим, не в последнюю очередь, объясняются его крупнейшие успехи.
Нигде я не читал, например, что Корчной в своих матчах с Карповым, особенно в 1978 году, постоянно стремился к сложному практическому эндшпилю, где он Карпова раз за разом переигрывал. А мне это кажется очевидным.
Думаю, что примеры можно множить.
Ещё раз повторю, что всё сказанное - лишь моё дилетантское мнение, не больше.

Было в старые времена в Москве ещё одно место, где играли в шахматы – сад Баумана.

И был там, среди прочих, такой Владимир Михайлович И., сильно пьющий интеллигент. Известен он был прежде всего своим художественным «звоном»

И был ещё один персонаж – Коля С. Он зимой зарабатывал деньги - играл вратарём в хоккей с мячом. А летом проигрывал часть заработанного в шахматы.

Потом павильон снесли, люди разошлись кто куда. И через много лет Владимир

Михайлович и Коля случайно встретились. И решили сыграть в блиц – по старой памяти. Проблема была в том, на что играть. Дело в том, что за эти годы Колина судьба изменилась. Он стал глубоко верующим баптистом. И играть на деньги не мог

И решили они так – выигрывает Владимир Михайлович – получает стакан. Выигрывает Коля – Владимир Михайлович читает вслух главу из Евангелия.

И трезвый Коля раз за разом обыгрывал нетрезвого Владимира Михайловича. И Владимир Михайлович открывал книгу и читал вслух.

И потом он жаловался: «Тяжело мне было. Текст трудный, надо всё время думать, а я уже отвык!»

Особенности национального пьянства, или почему Эстония не Россия.

Дело было тридцать пять лет тому назад. Одна известная советская шахматистка поехала в Эстонию играть в шахматы. И за ней стал ухаживать один эстонец. И пригласил её в компанию.

Тут сделаю одно отступление. В Эстонии тогда (а может и сейчас) в компании выпивали

так: наливали спиртное в рюмку, или стакан, или что там ещё было – и пускали по кругу. Каждый выпивал по глотку, что-то не спеша говорил, и передавал рюмку следующему. Процедура не быстрая. Сам я однажды несколько часов распивал с двумя эстонцами четвертинку водки из ликёрной рюмочки.

Итак, её пригласили в компанию – двенадцать мужчин, она и две бутылки водки.

Емкость была – пивная кружка. Хозяева вылили туда бутылку – и первый глоток предложили даме. Дама сначала повыпендривалась – водку она не любит, нет ли вина и т.д. Но хозяева уверили её в своем к ней безусловном уважении и восхищении её красотой и шахматным талантом . После чего она и выпила залпом всю эту кружку.

«А откуда я знала, что у них так принято? Мне налили – я выпила!», говорила она потом

Эту историю когда-то рассказывал молодой(тогда) мастер Борис Гулько.

Но сначала, для справки, немного о слепых шахматистах. Во-первых, ими считались не только настоящие слепые, но и плохо видящие. Некоторые из этих вполне зрячих людей играли за советскую команду на разных официальных соревнованиях. Что же до настоящих слепых - кто играл с ними турнирные партии, конечно помнит, как это было непросто. Специальная доска с втыкающимися в неё фигурами (фтыкатели, привет из прошлого!), которые слепой противник при своём ходе постоянно ощупывал руками. Часы тоже были переделаны. Минутная стрелка выведена наружу, за стекло, последние пять минутных делений отмечались выпуклыми точками, чтобы слепой мог определить в цейтноте, сколько времени у него осталось. Сделав ход, надо было его объявлять вслух. Да и играть было психологически трудно.
Так вот, Гулько играл турнирную партию со слепым мастером Р. Боря делает ход, затем объявляет его вслух. Слепой партнёр щупает фигуры, думает, отвечает. И так они играют, играют, а потом Боря зевает слона. "И я ещё не успел руку отпустить, не то что ход объявить, а он уже моего слона хапнул!"

На гостевой ChessPro оживлённо обсуждалась тема: должен ли шахматист быть аскетом, и всего

себя отдавать спортивной борьбе, или эпикурейцем. Что больше способствует успехам?

В связи с этим вспомнился московский (а ныне американский) гроссмейстер Анатолий Лейн. Он настолько любил шахматы, что, например, гуляя по Тверскому бульвару, мог подсесть к двум играющим партию пенсионерам и часами молча наблюдать за их шахматным творчеством.

Но когда друзья дразнили его: «Толя, ты же фанатик!» он возмущался: «Какой же я фанатик, я иногда выпиваю!»

Лет двадцать пять тому назад один мой сослуживец, к шахматам не имевший никакого отношения, говорит мне: «Что у вас в шахматы одни евреи играют! Я вот болею за Борю Гулько!». Пришлось дома порыться в груде журналов. Нашёл хорошую фотографию в рижских «Шахматах», принёс ему. С тех пор он за шахматы не болел.

Сто лет назад ныне покойный Леонид Штейн рассказывал в компании следующую историю. Когда он впервые стал чемпионом СССР, то, по возвращении во Львов, он был принят первым секретарём обкома. В «дружеской беседе» (так это тогда называлось)

первый секретарь спросил у Штейна, собирается ли он продолжить своё образование, и если да, то в каком направлении. Штейн сказал, что хотел бы выучиться на журналиста (а может на историка, сейчас уже не помню).
Через некоторое время Штейну позвонили из обкома и сказали, что он может поступать во Львовский университет. Чтобы молодым было понятно, о чём идет речь, скажу, что в те годы на(в) Украине евреи испытывали очень серьёзные трудности при поступлении в вузы, большие даже, чем в России. Да и, с другой стороны, Штейн в школе отнюдь не был отличником.
И Штейн стал сдавать экзамены. К нему был приставлен специальный человек, который следил за тем, чтобы экзаменаторы его не заваливали. «И вот - рассказывал Штейн - сдаю я историю. А историю я знал, но так… В общем, можно было пятерку поставить, а можно и двойку. И я беру билет, готовлюсь, начинаю отвечать. А «приставленный человек» сидит в аудитории. И экзаменатор у меня спрашивает: А почему вы отвечаете не на ридной мове? А я ему по-украински же говорю, что могу и на ридной, но русским владею лучше. На что он мне, тоже по-украински, говорит: Продолжайте! И начинает меня сыпать. Но не спеша, а с растяжкой, получая от этого удовольствие. А «приставленный» вдруг встает и выходит. А я держусь изо всех сил, но дело идет к концу. И тут входят «приставленный» и проректор. И проректор садится рядом с экзаменатором и слушает. А тот продолжает меня валить. Тут проректор отзывает его в сторону, и что-то шепчет на ухо. Такого изумлённого лица я в жизни не видел. В общем, поставил он мне четвёрку».

Известный мастер В.А.Люблинский, участник послевоенных финалов первенства СССР, будучи уже в весьма солидном возрасте, работал тренером в одном из московских вузов (кажется, МВТУ). В его обязанности входила, в частности, игра за команду в первенстве вузов. Однажды Люблинский играл с

каким-то студентом, перворазрядником. Мастерство сказалось быстро, В.А. выиграл фигуру, но партнер продолжал играть, как ни в чём ни бывало.

Люблинский возмущенно сказал: «Как вам не стыдно! С маэстро играть без фигуры! Какое неуважение!»

На что цветущая молодость ответила: «Какой ты на фуй маэстро! Маэстро - это Капабланка!»

Пушкин и шахматы, или очерки семейной жизни

Известна фраза Пушкина из письма к жене: «Благодарю, душа моя, что в шахматы учишься. Это

непременно нужно в каждом благоустроенном семействе. Докажу после».
Это как теорема Ферма. Тот тоже написал – сейчас, дескать, некогда, докажу как-нибудь потом.
С Ферма не спорю, а с Пушкиным попытаюсь.
Был у меня один знакомый мастер. И была у него жена, тоже шахматистка. Кажется, была и дочка. Всё было, казалось, хорошо. И вдруг они развелись. Прошло какое-то время, встречаю его. Сели поговорить. И я спросил – в чём дело, что случилось?
«Да ты понимаешь, у неё была отложенная позиция, важная. И она попросила посмотреть. Я всю ночь анализировал, потом пошёл к Геллеру. С ним посмотрели ещё часа три. Прихожу домой, показываю ей всё, что наработали, а она мне – ты дурак и ничего не понимаешь. Ну и как можно после этого с ней жить?»
Вспоминается и другая история. Лет тридцать тому назад в ЦДСА проходил международный турнир с очень сильным составом. Вообще, в этом зале часто проходили шахматные соревнования – можно вспомнить матч на первенство мира Гаприндашвили – Кушнир, претендентские матчи Корчной – Таль, Корчной – Геллер.

Зал был всем хорош, особенно летом: большие окна выходили в сад, видны были кроны деревьев. Единственный недостаток – далеко от метро, пешком минут двадцать. И вот как-то я шёл с турнира к метро. Начался сильный дождь, и я спрятался под деревом. А там уже стояли В.В. Смыслов и его замечательная супруга, Надежда Андреевна. Которая, как известно, в шахматы не играет, но позицию понимает. И она строго выговаривала Василию Васильевичу: «Как не стыдно, Вася! Белыми, в 17 ходов вничью! И

с кем! С этим сапогом Гипслисом!» В.В. смущённо молчал, и даже не пытался оправдаться. Вот как выходит – жена в шахматы не играет, а семья замечательная!
Но с другой стороны, не всё так просто. Есть аргументы и за точку зрения Пушкина. Вот что может получиться, когда жена (да и муж) не играют в шахматы.
Как-то один знакомый меня спросил: - У тебя никого нет линзы отшлифовать для телескопа?
Единственный, кого я мог вспомнить, Барух Спиноза, к тому времени уже умер (справка для молодёжи). Я говорю:
- А зачем тебе, Шурик, линзы?
- Да понимаешь, я с женой помирился. Надо же дома какое-нибудь занятие иметь. Вот решил телескоп построить.
- Зачем же так сложно! Не проще рыбок разводить? Или что-нибудь ещё?
- Да я уже всё это обдумывал! Рыбки – это значит дома сидеть!
- А телескоп?
- Да я уже на крыше место присмотрел!

В общем, вопрос остается неясным.

Великая француженка Анни Жирардо сейчас часто бывает в России – снимается, ездит по стране. Один раз я видел по телевизору, как она встречалась с труппой какого-то российского провинциального театра. И одна актриса задала ей вопрос: «Как Вам удаётся так точно играть самых

разных женщин – от аристократок до проституток?»

«Дело в том, что я очень много испытала в жизни. Очень много. И было много тяжёлого и ужасного. Вот я вам приведу чудовищный пример. У меня была бешенная любовь с таким-то (она назвала какую-то французскую фамилию). А он был человек страшного темперамента. Мы часто ссорились. И однажды он запустил в меня хрустальной пепельницей. Я еле увернулась!»

И вот я это слушал и думал - Да господи, любая из сидящих сейчас в зале актрис может рассказать про себя, дорогая Жирардо, столько, что пепельница покажется Вам букетом хризантем. И никто из них не ужасается, вспоминая пережитое. У нас это – быт. Повседневность. Пустяк.

С тех пор, когда вижу на экране Жирардо, всегда улыбаюсь.

На рубеже 1964-65 гг. в Киеве проходил очередной чемпионат СССР.

В те временя все было по-другому - театральный зал, публика, заметки в газетах (не только спортивных). Издавался и специальный бюллетень - партии, отчеты о каждом туре, интервью, письма болельщиков и пр.

Отвлекаясь от темы, думаю, что самый яркий материал в этом бюллетене – большая статья Д.И.Бронштейна «О наболевшем», где он говорил о проблемах, видных в то время (1964 год!), может быть, только ему и сейчас ставших очевидным всем. Очень жаль, что статья эта прочно забыта. Как и многие другие великолепные статьи Д.И. – такие, например, как «Почему я проиграл Ларсену» или «Я учусь играть, как все». Забыты и комментарии Бронштейна к двум матчам на первенство мира – матч-реваншу Таль-Ботвинник (в ежегоднике за 1961 год) и матчу Петросян-Спасский (1966) в «Шахматной Москве». Завидую библиофилам, у которых есть все эти материалы!

Так вот, в одном из первых номеров бюллетеня были напечатаны такие стихи читателя (фамилию, естественно, не помню):

Чемпионат блестяще выиграл Корчной. Бронштейн в чемпионате сыграл тоже очень хорошо, занял второе место. Мог бы стать и первым, но проиграл три партии - Корчному, Холмову и Штейну.

Кто из шахматистов, провалив очередной турнир, не вздыхал про себя: «Если бы я там не зевнул пешку, а сям согласился бы на ничью, а еще в этой партии дал бы мат в три хода, то я

бы…». Некоторые любят говорить это вслух. Покойный гроссмейстер В.Алаторцев пошёл дальше: он тщательно хранил таблицы всех соревнований, в которых участвовал. Но его таблицы резко расходились с официальными – каждую свою партию гроссмейстер тщательно и беспристрастно анализировал, и таблицу ставил не фактический результат, а тот, который считал справедливым. Если бы так поступали и все остальные !

Е271: "справедливую" статистику следует анализировать с помощью "справедливого" е-рейтинга. Для обычной, сгодиться обычный е-рейтинг...

Из рассказов моего учителя, И.Д. Березина
Известно, что Ботвинник всегда настраивал себя на вражду к противнику. И для ссоры использовал переговоры о предстоящем матче. Когда они с Петросяном встретились для подписания соглашения (был такой ритуал), Ботвинник спросил: «А кто будет Вашим секундантом?» На что Петросян наивно ответил : «Болеславский». А надо было сказать – если Вы не возражаете, Болеславский. Тут Ботвинник возмутился: «Как, со мной предварительно не согласовали!» И поссорился.
Потом начался матч. Первую партию Ботвинник, как известно, выиграл. Остановив часы, Петросян протянул руку. Ботвинник демонстративно убрал руки за спину. После этого на протяжении всего матча рук друг другу они не пожимали. Когда в последней партии Ботвинник предложил ничью, Петросян на радостях в знак согласия снова протянул ему руку. И снова рука повисла в воздухе.
Был ещё один конфликт, связанный с доигрыванием пятой партии. Петросян записал выигрывающий ход (Крf7) не полной, а краткой нотацией, и к тому же семерку он писал немного похоже на восьмёрку. Главный судья Штальберг вскрыл конверт, достал бланк, и передвинул короля не на то поле. После возражений Петросяна ход Кр f7 всё же был сделан. Ботвинник, как он сам пишет, потребовал фотокопию бланка, и убедившись в том, что определение записанного, хотя и неаккуратно, хода, было произведено правильно, сказал Штальбергу, чтобы он сделал Петросяну замечание.
И вот, перед началом очередной партии матча (кажется, восьмой, поскольку история с фотокопией длилась достаточно долго), Штальберг, подойдя к столику, чтобы пустить часы, глядя в пространство между партнерами, говорит: «Записывайте, пожалуйста, ходы аккуратнее!» Ботвинник вскакивает: «Как, Вы МНЕ делаете замечание! Я сегодня играть не буду!» И ушёл за сцену. В зале публика сидит. Чуть не час его уговаривали.
Всё это выглядит сейчас, понимаю, неправдоподобно. Тем более, что прошло больше сорока лет, и я нигде не встречал упоминания об этих событиях (за исключением глухих намеков в мемуарах Ботвинника). Но это всё И.Д. рассказывал мне во время и сразу после матча, на котором он бывал ежедневно.
И я ему верил тогда, верю и сейчас.
И думаю, тем, кому интересна шахматная история, всё это надо бы знать.

Кстати, я, наверно единственный из тусующихся на этих гостевых, кто играл с Талем в футбол. Было это там же, в крохотном эстонском городке Вильянди, в 1972 году, на пляже. Хотя я был (и остаюсь) человеком хилым, но когда он на меня бежал с мячом, я испугался - за него. Тоненькие ручки, тоненькие ножки, исполосованное шрамами от операций тело. Еле увернулся.
Производил он необычайно сильное впечатление, не в последнюю очередь своим остроумием. Там было два турнира: главный, где играли 14 человек - Таль, Суэтин, Шамкович, Дворецкий и

другие мастера, и побочный - швейцарка (опен, по-нынешнему ), 42 человека. И вот идем мы все после тура в город, а Геля, жена Таля, говорит: "Миша, у меня босоножка порвалась. Есть в этом городе сапожник?" Он (мгновенно): "Конечно, дорогая! 14 профессионалов, 42 любителя!"
И ещё одна острота. В фойе висели таблицы турниров. И вот приходит местная девушка, которую закадрил один мой знакомый, и от нечего делать изучает таблицу швейцарки.
И спрашивает у меня - А где здесь главный? Я не понял, какой главный? Она говорит - ну главный, главный еврей. - Таль, что ли? - Да, Таль!
Когда я утром на пляже ему это рассказал, он тут же среагировал : "Пойду Шамковичу скажу, что я главный, а не он!"

Как отличить хорошего человека от плохого? Всё зависит от критериев.

Вот что рассказал мне один, ныне покойный московский мастер.

- Карпов - плохой человек, а Корчной - хороший!

- Вот я играл в командном первенстве страны за "Труд". Талоны поменял на деньги,

деньги кончились, сижу в номере, тоскую. Телефон звонит : "Толя, это Виктор Львович. Зайди ко мне в номер". Прихожу, а там полный стол. Наливает мне стакан. "Толя, пей!"

-Вот я играл в шевенингене, когда Карпов мастером становился. Ему было 15 лет, он с матерью приехал. Мать ко мне подходит: "Толя, сыграй с моим сыном вничью". Я говорю, пожалуйста, нет вопросов. Сыграл. Она принесла одну бутылку. Я думал, две принесет. Пить со мной отказалась. У такой матери какой может быть сын?

В 70-е годы, будучи в Эстонии, познакомился я с неким П., сильно пьющим эстонцем лет за пятьдесят. В молодости, в начале пятидесятых годов, он подавал большие надежды, играл в четвертьфинале Союза и за команду Эстонии на разных командных соревнованиях (недавно, кстати, я обнаружил ссылку на одну его партию в четвёртом томе МВП). Потом за пьяную драку чуть ли не с Иво Неем был дисквалифицирован, и спустя много лет вернулся к шахматам, но уже чисто по-любительски.

И вот сидим мы с ним в ресторане, разговариваем, и я его спрашиваю:

-Да, я с ним играл в одной команде, и не один раз!

Тут он глубоко задумался и как-то неуверенно сказал:

Лет двадцать назад к моей маме часто приходила в гости красавица Даша К., дочь очень известного русского поэта. Поэт, человек драматической судьбы, был большим любителем шахмат, даже иногда печатался в "64". Желая сделать ему приятное, я сказал Даше: "Вашему отцу будет интересно почитать эту книгу" - и дал ей библиографическую редкость: книгу М.Левидова "Стейниц, Ласкер". В свой следующий визит Даша принесла мне новый сборник поэта со словами: "Отец благодарит Вас за книжку и дарит свою".

Зачем я всё это написал? Двадцать лет прошло - а книжку жалко!

Те, кто бывал в старые годы в московском клубе "Буревестник" - сначала на проезде Серова, а потом в Третьяковском проезде - думаю, помнят всех его работников. И Тамару Павловну Страндстрем - неоднократную участницу первенств СССР, и Романа Зиновьевича Альтшулера, и Евгения Александровича Журавлева, и, конечно, Сашу Большакова. Помнят они, наверное, и Бориса Николаевича Д. - он занимался судейством. Военный-отставник, как и Е.А.Журавлев, он проводил в клубе все свои вечера. Днем он занимался шахматами с детьми, в кружке при ЖЭКе.

Был Борис Николаевич сердечник. Он не пил и не курил. Зато нюхал табак. Как-то он, по моей просьбе, дал мне попробовать щепотку. Для тех, кто не в курсе, скажу, что ощущение чрезвычайно сильное, напоминающее, уж простите, оргазм.

Работник он был добросовестный, но чрезвычайно бестолковый. Ему принадлежит, я думаю, уникальное, никем не превзойдённое достижение. В турнирной таблице он поставил одному сопернику ноль, а второму пол-очка. Дело было так. В кандидатском турнире доигрывались отложенные партии. В частности, кмс Т. пытался сделать ничью в партии с кмс Х. Борис Николаевич вскрыл конверт, пустил часы. Х. в клубе еще не появился. Т. при включённых часах в другой (неигровой) комнате смотрел свою безнадёжную позицию, двигая фигуры. Через какое-то время пришёл Х. - навеселе. Увидел анализирующего Т., сказал ему: "Смотришь? Всё равно тебе ничего не поможет!", пошёл в игровой зал, сел за доску, и быстро доигрался до ничьей. Тут он вспомнил, что Т. анализировал во время игры, и пожаловался Борису Николаевичу. Тот, по зрелому размышлению, объявил своё решение: "Поскольку Т. грубо нарушил правила, я засчитываю ему что? Поражение, то есть ноль! Но поскольку Х., во-первых, пришел на доигрывание нетрезвым и, во-вторых не смог выиграть, я ему ставлю что? Ничью, или, другими словами, пол-очка!"

Помню и другой случай - Борис Николаевич проводил семинар для подмосковных судей.

Его спросили : "Может ли Загорская городская федерация присваивать первый разряд и звание кандидата в мастера?"

"Отвечаю на ваш вопрос" - сказал Борис Николаевич - "Загорская городская шахматная федерация - запишите это, товарищи - имеет право присваивать первый разряд и звание кандидата в мастера по шахматам, если - это очень важно, товарищи! - если такое право ей предоставлено!".

Вот что когда-то, сто лет назад, рассказывал мне один киевский любитель.

Он до войны был знаком с Богатырчуком. Как известно, Богатырчук имел с Ботвинником счет +3 =1 -0. Он считал Ботвинника бездарью, и для доказательства этого тезиса рассказывал такую историю.

В 1935 году, в Московском международном турнире, за первое место боролись Ботвинник,

Капабланка и Флор. Богатырчук играл с Флором и партию отложил. К нему подошёл Капабланка и предложил посмотреть отложенную. Пришли в номер к Богатырчуку, тот расставил позицию. Капабланка посмотрел на неё секунд 10, а потом сказал: "На выигрыш Вам здесь играть опасно, а ничью Вы делаете так : короля сюда, пешки ставите так и так..." - ну и так далее, т.е. показал расстановку фигур. На этом совместный анализ и закончился. Капабланка ушёл, а Богатырчук лёг спать. Его разбудил стук в дверь - Ботвинник, Рагозин, ещё какие-то ленинградские мастера:

-Ну что, Фёдор Парфеньевич, выигрываете у Флора?

-Как выигрываю, Капа сказал надо делать ничью!

И показывают варианты. И тут выиграно, и там. Везде, в общем. Заморочили мне голову.

И я так и сыграл, как они советовали. И просчитался - варианты были с дырой. Сижу, мучаюсь. Появляется Капабланка, смотрит на доску, говорит: "Я же Вам сказал, что нельзя на выигрыш играть!" И уходит.

Как вы понимаете, за достоверность истории не отвечаю - но слышал её своими ушами.

Грозный директор ЦШК и всех советских шахмат В.Д.Батуринский был заядлым курильщиком. По Центральному Шахматному клубу он ходил только с зажжённой сигаретой в зубах. Другим, однако, курить категорически воспрещалось. Батуринский кричал : "Кого увижу с сигаретой, лишу права играть в шахматы на территории СССР!"

Однажды в выходной день в ЦШК приехали австрийцы - человек тридцать. Были они любителями шахмат из города Зальцбурга. Попросили организовать им матч с московскими любителями. Работники клуба мобилизовали всех, кто пришёл в этот день в клуб - и матч начался.

Играть всех посадили в Большом зале ЦШК. Курящие австрийцы немедленно достали сигареты. Глядя на это раздолье, закурили и наши. Зал был весь в клубах табачного дыма.

Я наблюдал эту вольницу из холла перед Большим залом. И тут появляется Батуринский - с сигаретой во рту и в окружении свиты. И смотрит на этот разврат. Затем из зала выходит юноша в свитере и джинсах. В руке - незажжённая сигарета. Не говоря ни слова, он подходит к Батуринскому, вынимает у него изо рта сигарету, прикуривает, вставляет её обратно в вельможный рот и уходит в зал. Далее возникла немая сцена из "Ревизора". Батуринский хватает ртом воздух. Я, честно говоря, испугался. Сложения он был апоплексического.

Совладав с собой, Батуринский просипел : "Наш или австрияк?"

Кто-то из свиты успокоил босса : "Да австрияк, Виктор Давидович, австрияк, не волнуйтесь, наш бы не позволил себе!"

Так благополучно всё и закончилось - не как у Гоголя.

Интереснейшая статья гроссмейстера Шипова о шансах любителя против гроссмейстера напомнила мне одну историю, которая когда-то меня занимала.

Жил в Москве такой кандидат в мастера Толя Буякин. Старые шахматисты его, конечно, помнят. Был он (по Довлатову) "как многие пьющие люди, человеком ослепительного благородства". Когда перебирал, всегда говорил знакомым и незнакомым людям про одно и то же. Один раз я слышал даже, как он сказал маленькому мальчику: "Посмотри и запомни - перед тобой дяденька Буякин, который у Ботвинника выиграл!"

И действительно, он выиграл у Ботвинника. Было это в шестидесятые годы, в командных соревнованиях - первенстве Москвы среди предприятий. Долго я хотел понять, как такое случилось. Может, Ботвинник зевнул? И вот как-то попался мне в руки номер "Шахматной Москвы" с записью ходов. И я преодолел свою лень, достал шахматы, разыграл партию. У Буякина были белые. Помню, разумеется, смутно, но кажется, первые ходы были 1.d4 Kf6 2.Kc3 . Потом белые получили лучше. Потом разменяли ферзей. Потом выиграли. Вот так просто, взяли и выиграли. Помню свои ощущения. Полнейшее недоумение. Как же так? Ну понятно, например, Ботвинник пришёл бы играть пьяный, а Толя - трезвый. Но ведь так быть не могло! В лучшем случае наоборот. А то и оба трезвые. А выиграл-то Буякин!

Сейчас, много лет спустя, мне интересно - есть ли эта партия в базе данных. И может быть, старшие мастера, как их называет е271, её прокомментируют?

1.d4 g6 2.Nc3 d5 3.e4 dxe4 4.Nxe4 Bg7 5.Nf3 Nd7 6.Bc4 Nb6 7.Bb3 a5 8.c3 a4 9.Bc2 Nf6 10.Nxf6+ Bxf6 11.Bh6 Ra5 12.0-0 Rh5 13.Qc1 Rg8 14.Bf4 Ra5 15.Re1 g5 16.Be5 Bxe5 17.Rxe5 Rxe5 18.Nxe5 Qd6 19.Bxh7 Rg7 20.Qc2 f6 21.Nf3 Bd7 22.c4 c5 23.Be4 g4 24.dxc5 Qxc5 25.Nd2 Bc8 26.Re1 Kf7 27.Qc3 Rg5 28.g3 Qc7 29.Bg2 Rc5 30.b3 axb3 31.axb3 Rh5 32.Nf1 Nd7 33.Qd4 Ne5 34.Qe4 Qb6 35.Qe3 Qxe3 36.Nxe3 Rh8 37.Ra1 Bd7 38.Bxb7 Rb8 39.Ra7 Nc6 40.Bxc6 Bxc6 41.Ra3 Bf3 42.Kf1 e5 43.Ke1 Kg6 44.Kd2 f5 45.Kc3 f4 1-0

Первое впечатление, правда, если не знать сугубо отрицательное отношение Патриарха к этому делу: что чёрными играл сильно принявший человек. Интересны мнения корифеев...

Позволю себе процитировать с параллельной гостевой.
22794. Имя: Vengeance
Комментарии: Ну а чего там комментировать? "Осень патриарха". Человеку 57 лет, уже на покой собирался. Может, чувствовал себя неважно, может, какие ещё проблемы. Пришёл на партию

расслабленный, разыграл дебют небрежно, не взял пешкой на f6, видимо, про Bh6 просто забыл. Дальше в досаде задёргался (Ra8-a5-h5-a5 - это нечто), потом вдруг выяснилось, что пешку не защитить. Если на h7 сразу не отдавать, то Qd1 страшно неприятно. Потом просто плохая позиция без пешки и даже без шансов на контригру. Что-то он делал, конечно, чтобы реализацию затруднить, но вяло как-то, видно, что мотивации ноль.
А Буякину был дан шанс всей жизни, он и воспользовался. Крепкий КМС советского образца, по другим партиям, кстати, видно, что не без таланта. А в тот день ничего сверхъестественного от него и не требовалось.
Вот и весь сказ. Такое тоже случается, хоть и редко - см.последнюю статью Crest'a на близкую тему.
10:41, 03.10.2005

В детстве я занимался шахматами в одном из московских Домов пионеров. Кружок вёл замечательный и милейший человек, И.Д. Березин. Кроме кружка, у Иосифа Давидовича были и другие шахматные занятия - играл сам, судил, по-моему, входил в какие-то федерации, заседал и т.д. Кроме того, он сотрудничал с А.Лилиенталем. Дело в том, что Лилиенталь вёл в "Комсомольской правде" шахматный отдел. При этом Андрэ Арнольдович, хотя и долго жил в Союзе, довольно плохо говорил по-русски. И писал за него Иосиф Давидович - то есть Лилиенталь говорил, что он бы хотел сказать, а И.Д. писал. Они были дружны, и Лилиенталь неоднократно приезжал к нам в Дом пионеров, давал сеансы, рассказывал о своей жизни, о Ласкере, Капабланке, Алехине - короче говоря, он играл со всеми чемпионами мира, кроме Стейница.

Когда в 1963 году в Театре Эстрады играли Ботвинник и Петросян, Березин нас, кружковцев, провел на матч. А меня и моего друга Витю - аж в пресс-бюро!

И вот мы сидим в этой комнате, окружённые богами: Таль, Котов, Флор, Лилиенталь - были и другие гроссы, но эти запечатлелись в памяти - сидим и блаженствуем, и ловим каждое их слово, каждый жест.

И вдруг Лилиенталь зовёт Витю: "Витя, подойди, я тебе кое-что на ушко скажу!". И Витя подходит. И Лилиенталь ему говорит что-то на ухо. И я, изнывая от зависти, спрашиваю: "Витя, что он тебе сказал?" И Витя гордо отвечает: "Он сказал, чтобы я постриг ногти!"

В 1969 году я подрабатывал демонстратором на чемпионате СССР.

Конечно, подрабатывал - это громко сказано. Помню, как я стоял в очереди в кассу Госкомспорта. Очередь была длинная. Составляли её наши олимпийцы, получавшие призовые за Мехико (по несколько тысяч рублей). Посредине очереди болтались инородные элементы (я и мне подобные любители шахмат). Сумма была несоразмерной моему гигантскому труду - 19 руб. 40 коп. Помню, что мы с приятелями хорошо посидели целый вечер, и деньги ещё остались.

Чемпионат был отборочным к межзональному - играли все, за исключением свежеиспечённого чемпиона мира Спасского. Да и тот иногда приходил в комнату за сценой, где собирались участники. И всех их можно было наблюдать вблизи, и за любимой работой. Многое сейчас вспоминается.

Помню А.Зайцева, милейшего человека, блестяще сыгравшего в предыдущем чемпионате в Алма-

Ате, достойно боровшегося в матче с Полугаевским - и провалившего этот чемпионат. Жить ему оставалось год.

Помню старика Жуховицкого (он был моложе меня, нынешнего), набравшего в этом сильнейшем турнире 50% . Таля и Петросяна, играющих за сценой блиц. Либерзона, упорно игравшего чёрными сицилианскую с ранним Фb6. Знаменитую партию Тайманова с Лутиковым из последнего тура.

Помню поразившую меня идею Штейна в партии с Талем (а может, это была теория, не знаю) - в сицилианской при белых слонах на b3 и h4 и черных пешках d6,e7,f7,g6,h6, слонах d7 и g7 и ферзе на d8 он побил ладьёй на d6 и на g6-g5 сыграл Лg6. Помню, как возмущался Т.Петросян публикой, когда Васюков просрочил время в партии с Талем, имея лишнюю фигуру, и зал, болевший за Таля, зааплодировал.

Помню, как тот же Васюков при доигрывании партии с Гуфельдом получил ничейный эндшпиль "король с пешкой против короля" - и играл его до пата.

Помню всегда спокойного Смыслова и всегда нервного Полугаевского. Помню трагический для Таля день доигрывания, когда он, проиграв, казалось, лучшую позицию Фурману, потерял последние шансы на выход в межзональный.

Помню блестящую статью (кажется в "64") знаменитого драматурга Леонида Зорина, сидевшего каждый вечер в зале и страстно болевшего за Тайманова.

И, самое главное, я помню всегда заполненный зал ЦДКЖ.

Возможно ли такое сегодня? И что шахматы с тех пор приобрели, и что потеряли?

Как в почти любых воспоминаниях, есть все же неточности:
"Помню поразившую меня идею Штейна в партии с Талем (а может, это была теория, не знаю) - в сицилианской при белых слонах на b3 и h4 и черных пешках d6,e7,f7,g6,h6, слонах d7 и g7 и ферзе на d8 он побил ладьёй на d6 и на g6-g5 сыграл Лg6."

Белыми там играл Таль
[что я хорошо знаю, так как Мотылев усилил игру черных в партии со мной в румынской лиге-2003 подготовленной новинкой 12...a5!. В Информаторе и Chess Today партия была, в базе - нет. Вообще, я в том турнире играл неплохо - сделал ничью с позиции силы с Нисипяну, единственный раз в наших партиях соскакивал не я, а он. И даже в единственной проигранной с Мотылевым долгое время боролся достойно].
Но разницы особой нет, и Штейн и Таль - шахматисты гениальные. У Штейна после Лg6! было хуже, но он соскочил:

Tal Mikhail - Stein Leonid [B57]
Ch URS Moscow (Russia) (19), 1969
1.e4 c5 2.Nf3 Nc6 3.d4 cxd4 4.Nxd4 Nf6 5.Nc3 d6 6.Bc4 Bd7 7.Bb3 g6 8.f3 Nxd4 9.Qxd4 Bg7 10.Bg5 0-0 11.0-0-0 h6 12.Bh4 Bc6 13.Qe3 Nd7 14.Rxd6 g5 15.Rg6 e6 16.Rxg7+ Kxg7 17.Bf2 a5 18.a4 Qf6 19.Kb1 b6 20.h4 Nc5 21.Rh3 Rg8 22.g4 Rad8 23.Bg3 Rd7 24.Ka2 Kf8 25.Bf2 Qe5 26.hxg5 hxg5 27.Rh5 Ke8 28.Qe2 Kd8 29.Be3 Kc8 30.f4 Qd6 31.e5 Qe7 32.f5 Nxb3 33.cxb3 Kb7 34.Rh6 Rc8 35.Bf2 exf5 36.gxf5 Qb4 37.Qe3 Qc5 38.Qe2 Qb4 39.Qe3 Qc5 40.Qe1 Qb4 41.e6 fxe6 42.Qxe6 Qe7 43.Qg6 Qg7 44.Qh5 Qe5 45.Qxg5 Rg7 46.Qh4 Rd7 47.f6 Rf8 48.Bg1 Rff7 49.Qf2 Qc7 50.Bh2 Qd8 51.Be5 Rd2 52.Qf5 Rxb2+ 53.Kxb2 Qd2+ 54.Qc2 Qxh6 55.Ne4 Rd7 56.f7 Qf8 57.Ng5 Ѕ-Ѕ

Был у меня хороший знакомый, растущий мастер Z. Мы часто общались, анализировали.

Он мне всё время говорил: "Пора тебе мастером становиться!". Я гордо кивал: да, дескать, пора, давно пора!

А надо сказать, был он не москвич, приезжий. Учился в институте, снимал комнату.

Как-то он мне звонит: "Помоги вещи перетащить, переезжаю в другую комнату".

Договорились встретиться у метро. Встретились. Он говорит: "Только у меня просьба. Никому не рассказывай, что ты у меня видел". "Хорошо, не волнуйся". Много лет прошло, думаю, можно рассказать. Приходим к нему домой. Такого я, действительно, не мог себе и представить. Вся комната завалена шахматными книгами, журналами. На стене демонстрационная доска (если кто помнит, рижского производства). Вторая доска (без фигур) висит на потолке над кроватью. Я молчу. Думаю: "Вот фанатик!". А он говорит: "Я не какой-нибудь Балашов, чтобы по четырнадцать часов в сутки работать над шахматами! Я лучше позанимаюсь восемь часов, но продуктивно!".

Тут я и понял, что мастером мне не стать никогда.

С тех пор прошло много лет. Мастер Z добился заметных успехов. Выиграл несколько международных турниров. Играл в первой лиге чемпионата СССР. Стал гроссмейстером. Но до уровня Балашова так и не добрался.

Москвичи постарше помнят, что известный ныне шахматный клуб на Якиманке был создан и укрепился фактически благодаря одному человеку - Илье Лазаревичу Иткину. Был он, как ни удивительно, отставной офицер. Удивительно потому, что ничего военного не было ни в его облике, ни в манерах. Интеллигентен он был до мозга костей, фантастически добр, и как-то очень по-милому бестолков.

Клуб был его любимым детищем. Сейчас, вспоминая то время, я даже не представляю, как удалось этому мягчайшему человеку выбить из районных властей все необходимые решения, согласования, разрешения, добиться финансирования и т.д. и т.п.

Каждый добытый рубль, пошедший на ремонт этого полуподвала, покупку шахмат, инвентаря и прочего наполнял его сердце гордостью. А как любил он всех посетителей - и мастеров, и простых любителей шахмат, как старался, чтобы им было хорошо и уютно!

Кроме клуба, было у него ещё два увлечения - фотография и поэт Евтушенко. Фотографировал он увлечённо, хотя и плохо, фотографии вывешивал в клубе, всех водил по клубу и показывал свои "выставки".

Поэт был его кумиром, он мог говорить о нём часами. Помню, что Илья Лазаревич даже устроил в клубе фотовыставку "Тридцать лет творческой деятельности Евтушенко". Мэтр посетил выставку. Илья Лазаревич запечатлел это эпохальное событие. На стендах появились новые фотографии.

Однажды, уж не помню кто, решил его подразнить и показал эпиграмму Гафта на Евтушенко -

довольно злую. Бедный Илья Лазаревич невероятно расстроился. На следующий вечер он пришел в клуб бодрый и подтянутый - за ночь был сочинён ответ клеветнику в стихах же. Смысл длинного стихотворения был в том, что Евтушенко - слон, а Гафт - моська, на него злобно лающая. Но вот что волновало Илью Лазаревича - а вдруг эпиграмму написал не Гафт? А он ни за что обидит человека? По зрелому размышлению ответ был назван "Гафту, если это он написал эту эпиграмму".

...Ильи Лазаревича давно уже нет на белом свете. Надеюсь, что не я один его помню и люблю.

Когда-то поиграть блиц в Москве было проблемой. В ЦШК, например, часы выдавали только избранным. Да и в других клубах получить инвентарь было трудно. Летом спасали парки. Два самых популярных места были “Сокольники” и “Эрмитаж”. В Сокольниках, по-моему, павильон существует до сих пор, а “Эрмитаж” – что вы хотите, кусочек дорогой земли в центре Москвы – деревянный павильон сгорел в эпоху рыночных отношений. И всё. Нет - значит и не было. Но он же был!
Это было в семидесятые годы. Деревянная развалюха, где хранился инвентарь – столы, стулья, шахматы, часы. Рядом – крытая веранда, где можно было играть, если пошёл дождь. Если же погода была хорошая, то столы выносили просто на улицу рядом с павильоном. Тут же, в саду “Эрмитаж” - концертные залы, ресторан, многочисленные павильоны с пивом – по тем временам большая редкость. Говорили, что ещё раньше, в шестидесятые, стояли и винные автоматы. Во всяком случае, мне рассказывал один любитель, Толя И., что как-то он предложил гроссмейстеру Васюкову (которого он не знал в лицо), заглянувшему вместе с супругой в павильон, сыграть по стаканчику за партию. Васюков вежливо отказался и ушёл. После чего Толе сказали, кому он сделал предложение, от которого, казалось, невозможно отказаться. “А я видел по глазам, что хотел сыграть!” – говорил Толя. “Жены постеснялся!”

Юлия Сергеевна
Заведовала всем хозяйством Юлия Сергеевна Балясная. Было ей лет под семьдесят. А может, и больше. До пенсии она преподавала математику в школе. К ней относились с симпатией, но обходили стороной. Иначе Юлия Сергеевна начинала говорить, и несчастный, вместо того, чтобы рубиться в блиц, должен был выслушивать её бесконечные монологи. Между прочим, как-то она сказала мне: «Деточка, я ведь на всех вас стучу. Меня заставляют».
Помню один случай, который меня, по молодости, неприятно поразил. Ходил в «Эрмитаж» играть Володя Б. – красивый высокий блондин. Как и все, он старался к Юлии Сергеевне близко не подходить. Сидел себе и играл в шахматы. Но однажды он появился с девушкой под руку – видимо, надо было убить время. И вот он подходит к Юлии Сергеевне, наклоняется, и целует ей руку. Та, естественно, счастлива. Но когда Володя пришёл в следующий раз играть, то не то, что руку поцеловать - близко не подошёл к Юлии Сергеевне.

Публика
В павильоне и около него всегда было много народу. Были любители, жители окрестных домов. Были перворазрядники и кандидаты. Бывали мастера. Часто приходили корифеи московского блица – Арбаков, Царев, Зак, Володя Сутеев, сын знаменитого художника. Позже появились и другие - Дима Гнесин, Выжманавин. Заходили Карен Григорян, Дорфман, Лемачко, Коноплёва. Прошло много лет. Кто-то умер, кто-то уехал. Кто-то играет до сих пор. Некоторых иногда вижу по телевизору – один крупный бизнесмен, другой депутат Госдумы, третий генерал-полковник и Герой России…

Змей

Как было его имя – никто не знал. Звали его Змей. Молодой, всегда небритый, парень со странностями. Приходил каждый день, в руках – «Спидола». Садился играть и включал «Голос Америки» на полную громкость. Говорили, что у него справка из психдиспансера.

Во всяком случае, никакая милиция его не трогала.

Славик

Он появился как-то внезапно. Ходил каждый день. Играть не умел абсолютно, но играл со всеми - на деньги. Расплачивался почему-то электробритвами «Харькiв». Потом стали говорить, что он профессиональный вор, и ящик бритв он просто украл. У него были способности к игре, во всяком случае, очень скоро он уже играл на равных с кандидатами. И вот, помню, играл Славик на деньги с одним кмс – теперь он видный детский тренер. И, выиграв очередную партию. Славик говорит: «Хочу получить!» А тот платить не хотел – а может, денег не было. И он, глядя мимо Славика, закричал в пустоту: «Товарищ капитан! Подойдите сюда! Срочно!» Через секунду Славика не было в саду. Что с ним стало потом – бог весть.

Было несколько человек, которые курсировали от ипподрома к катрану (для молодых: азартные игры тогда были запрещены, катраном в те годы называлась снимаемая для этого запрещенного занятия квартира), из катрана в «Эрмитаж», из «Эрмитажа в биллиардную. Им было всё равно, во что играть, лишь бы на деньги. Играли они и в шахматы, некоторые – очень прилично. Были ср