- Лева, пришло
время вновь представить вас нашим читателям. За
прошедшие годы,
мне
кажется, вы заметно изменились, да и дети подросли.
Ваша дочь, как нетрудно в этом убедиться, делает
прекрасные фотографии любимого отца. Так что начать
разговор логично с семьи... Интересно услышать о
ваших корнях, о родстве с Юлием Борисовичем
Харитоном, ученым с мировым именем?
- Да, но прежде я хочу поблагодарить вашу газету,
читателем которой являюсь вот уже почти восемь лет.
Что и говорить, время идет, причем довольно быстро.
Никто из нас не молодеет, но, как поется в известной
песне, «мои года – мое богатство», поэтому
жаловаться не приходится. Но правда, в жизни каждого
человека положительный опыт всегда сосуществует с
отрицательным, а приятные эмоции – с негативными
ощущениями. И всё это в общем-то называется жизнью.
Это как волны моря – приливы и отливы. Касательно
корней могу сказать, что мои родители провели начало
жизни на Украине, отец родился в Киеве, мать - в
Черкассах. Там и поженились в 1928 году. В 1929-м
родился старший брат, а в 1930-м они все переехали в
Москву, включая почти всю родню с обеих сторон.
Антисемитизм, расцветавший в те годы на Украине,
жутчайший голод. В Бабьем Яру погибли многие
родственники моего отца. Так что это интервью
сегодня могло бы и не состояться! Изгибы судьбы
непредсказуемы.
Относительно
выдающегося ученого Юлия Борисовича Харитона я знаю
очень мало. Он был двоюродным братом моего отца, и,
насколько мне известно, его семья, то есть его
родители имели петербургские корни. По понятным
обстоятельствам, в советские времена его имя было
засекречено. Мы видели его фамилию в газетах обычно,
в некрологах под словами «группа товарищей», когда
умирал кто-то из ученых . Он, полагаю, был человеком
предельно лояльным режиму – и при Сталине, и при
Хрущеве, и при Брежневе. Всегда подписывал какие-то
воззвания. Мой отец гордился своим кузеном, нередко
говорил: вот он какой у меня, трижды Герой соцтруда,
у самого Резерфорда работал в Кавендише. Но никаких
контактов у нас с ним не было – Юлий Борисович жил в
Арзамасе, закрытом ото всех городе.
- А когда вы
эмигрировали из бывшего Союза?
- Из Москвы я уехал в сентябре 1989 года.В то время
начинался массовый отъезд после долгих лет «отказа».
Я, правда, не был в отказниках. Но понимал, что
жизнь по ряду причин для меня в Москве исчерпана. И
сомнений в правильности решения не было. Дело в том,
что примерно в течение двух лет перед эмиграцией я
постоянно общался с Беллой Гулько, старшей сестрой
гроссмейстера Бориса Гулько, и ее супругом
Владимиром Кисликом. Эти люди были по-настоящему
героическими борцами за права человека, за право
эмиграции и, конечно, активными противниками
антисемитизма. Володя Кислик был «отказником» в
течение 16 лет! Маленький, щупленький человек, но
какая сила воли и убежденность! Достаточно сказать,
что за эти годы он не раз отбывал тюремные сроки. Я
часто бывал у них в квартире на Комсомольском
проспекте в Москве. Квартира была под неусыпным
наблюдением соответствующих служб. Поскольку я
всегда занимался переводами, они часто просили меня
помогать им в переводе всяких воззваний, документов.
Делая эту работу, я оказался вовлеченным в круг их
интересов и знакомств. Заочно узнал имена Иды Нудель,
Бегуна. Переводил какие-то документы, связанные и со
Щаранским, и с Сахаровым. В конце 1988 года Белле
разрешили поехать в США в составе группы по правам
человека. В этой группе был тогда и академик
А.Д.Сахаров. Помню, я переводил какое-то воззвание,
которое на английском Андрей Дмитриевич должен был
прочитать в Вашингтоне. Белла и Володя стремились
уехать в Израиль. Они были убежденными сионистами.
Скоро и я стал думать об отъезде. В феврале 1989
года они получили разрешение и, кажется, по
существовавшим тогда законам (а скорее, беззаконию!)
должны были покинуть СССР в течение трех недель. В
марте они уехали. Писали мне из Иерусалима. А в
сентябре уехал в Израиль и я.
- Чем вызван был
переезд из Израиля в США?
- Обстоятельства,
однако, сложились так, что я через год покинул
Тель-Авив. Там я познакомился с моей женой, которая
прожила в стране два года и по семейным
обстоятельствам должна была вернуться во Францию
(очень болели ее родители). Уезжая, мы думали, что
уезжаем временно, но, как часто бывает, временное
становится постоянным. Я нашел работу, которая могла
лучше прокормить семью. Ведь у нас в Париже родились
дочь и сын. Кроме того, меня устраивала работа в
редакции «Русской мысли». Но, видимо, тяга к
перемене мест оказалась сильнее. Все годы, что мы
жили во Франции, мы говорили о том, что хорошо бы
снова оказаться в Израиле – вечная тоска нашего
народа по Родине! С другой стороны, нам, людям,
свободно владеющим английским, хотелось жить в
Америке. Уменя здесь немало родственников.
Перевесила Америка, Нью-Йорк. С октября 1999 года мы
здесь.
- За все годы
эмиграции вы хотя бы раз были в России?
- Да, был в Москве
в 1997 году, в конце сентября, одну неделю. Москва к
тому времени сильно изменилась. Даже архитектурно. Я
уже приехал в другую Москву – не ту, которую покинул
за восемь лет до того. Новые магазины, всевозможные
западные товары; короче, достаточно процветающий
вид. Но что-то было уже потеряно. Хотя выразить
словами не могу. Ощущение, что ли, искусственности
от перемен в Москве. Возможно, я не прав... Кто
знает? Конечно же, стране, Москве необходимы были
коренные изменения.
- За годы жизни во
Франции с кем из известных шахматистов, политических
деятелей, ученых, литераторов довелось встретиться?
Какое они произвели впечатление? Что запомнилось?
- За девять лет
жизни во Франции я повстречал немало известных
людей. Овладел свободно языком, говорил и писал на
французском. Приобрел какие-то специфические
привычки. Например, утром, только чашечка кофе с
круассаном, ни в коем случае не звонить никому после
9 часов вечера и многое другое. Если же говорить
серьезно, то очень дорожу памятью о знакомстве (если
сказать «дружба», то это замахнуться на слишком
большое) с Аликом Гинзбургом. Это был необыкновенный
человек, я бы сказал, рыцарь борьбы за
справедливость. Вскоре после его смерти я написал
воспоминания о нем. С удовольствием опубликовал бы
их в вашей газете. Огромное впечатление осталось у
меня от общения с нашим главным редактором Ириной
Алексеевной Иловайской-Альберти. Эта женщина являла
собой целый пласт русской культуры в эмиграции. О
ней можно говорить бесконечно. И Гинзбург, и
Иловайская были «людьми века», людьми XX века. Будь
моя воля, я бы выдвинул этих замечательных людей
посмертно на Нобелевскую премию за мир! Всегда помню
мое дружеское общение в редакции с Натальей
Горбаневской, русской поэтессой, диссиденткой и
просто отличным человеком. Известно, какое мужество
выказала эта женщина в августе 1968 года, в то время
молодая мама двух маленьких детишек, когда она вышла
с колясками на Красную площадь в знак протеста
против советского вторжения в Чехословакию. В Париже
я постоянно встречался с гроссмейстером Яковом
Муреем. С ним мы дружили с юношеских, московских
пор. Брал интервью у замечательного французского
гроссмейстера Жоэля Лотье, играл с гроссмейстерами
Мануэлем Аписеллой и Оливье Рене. Брал немало
интервью у известных шахматистов, к примеру, у 10-го
чемпиона мира Бориса Спасского.
- В 1972 году в
издательстве «Физкультура и спорт» в Москве в вашем
переводе вышла бесценная книга Р.Фишера «Мои 60
памятных партий». Спустя 13 лет, но уже в Англии, то
же самое произошло с книгой «Каспаров учит
шахматам».
- Верно: книга
Фишера совершенно бесценна. Можно только представить
себе, сколько шахматистов в России учились по этой
книге за прошедшие три с половиной десятилетия!
Кстати, эта книга совем недавно переиздана в России.
Но мне, переводчику, об этом даже не сообщили.
Информацию узнал через интернет. Соответственно
никто мне не будет и платить за переиздание. Уверен,
что и Фишер ничего не знает тоже. Вот вам частично и
ответ на вопрос, что изменилось в России по
сравнению с прошлым. Остались дикость и беззаконие,
о цивилизации говорить трудно. Во всяком случае, о
книгоиздательстве. Не надо думать, что в западных
странах дело обстоит иначе. Моя критика не обращена
на одну Россию. Та книга Каспарова, которую я
перевел в середине 80-х годов, переиздается в
Лондоне практически каждый год (я слежу за
аннотациями). То есть труд переводчика, мой труд,
используется настоящими книгопиратами. И выходит,
что пока Каспаров учит шахматам, книгоиздатели
«учат» пиратству!
- Лева, вопрос вам
как шахматному специалисту. Разделяете ли вы взгляды
Генны Сосонко на книгу Эд.Гуфельда «Моя Джоконда»?
- Интересный вопрос. Я не очень хорошо знаю
гроссмейстера Сосонко. Мне известно, что он очень
способный человек. Эмигрировав в начале 70-х годов в
Голландию, он из обычного советского мастера стал
сильным гроссмейстером. В последние годы он не без
успеха занимается литераторской деятельностью. Но,
как личность, он отличается от покойного
гроссмейстера Эдуарда Гуфельда. Как человек и как
шахматист, Генна суховат, ему непонятна и, думаю,
неприятна личность Гуфельда Эдика (как его всегда
называли). Гуфельда и любили, и ненавидели.
Ненавидели больше, и все это происходило на почве
старого, как мир, человеческого порока – зависти.
Эдик шел по жизни весело, не обращал внимания на
злопыхателей. В нем их раздражало всё – и его партии
с комментариями, его веселость, что-то от Остапа
Бендера, такой же, без сомнения, шарм. Неприятна
была им и его безграничная любовь к шахматам, к их
красоте (недаром Эдик был председателем комиссии по
эстетике шахмат в ФИДЕ). Да, Эдик любил
прихвастнуть, любил, как говорится, обсасывать
какую-нибудь свою красивую партию (как ту партию с
Багировым, которую сам и прозвал «Моной Лизой» в
шахматах). Но уместно ли продолжать критиковать за
это, как это делает Сосонко, уже давно ушедшего
шахматиста, беззаветно любившего красоту шахмат –
искусства, которое нас, шахматистов, объединяет?
- И последний
вопрос, который, думаю, я имею право задать в канун
выхода 500-го, юбилейного выпуска нашей постоянной
рубрики. Чем вас, опытного журналиста, привлекла
наша страничка?
- Прежде всего я
увидел творческий, профессиональный подход к делу.
Любовь к журналистской работе, любовь к шахматам,
шашкам, обращенность ко всем. Вы даете людям - и
достаточно известным и совсем неизвестным -
возможность выступить на страницах газеты. Это для
меня очень привлекательная черта. За годы работы в
«Русской мысли» я тоже старался поступать так –
многие мои читатели становились авторами каких-то
публикаций. У вас нет места халтуре. Читатель часто
находит не только информацию, но и анализ ее, а
иногда вы просто выводите его за чисто шахматную
грань. Мне особенно близко, что вы представляте
шахматы во всей их многосложности и многогранности.
Это и литература, и искусство, и психология, и
история. Где еще можно найти такой букет в одном
флаконе? Причем (постучу по дереву)... вы, слава
богу, неиссякаемы, из четверга в четверг,
еженедельно, вот уже почти 10 лет выходит ваша
блистательная рубрика! Что вам пожелать? Никуда не
сворачивать! Так держать!
- Лева, большое спасибо вам за интересное интервью и
добрые пожелания.
